Фонарный столб

Нет ничего прекраснее фонарного столба! На него мы клеем объявления и воззвания, в него врезаемся на своих двоих или на своих четырёх, на него вешаем венки в память о погибших, при желании на нём можно кого-нибудь повесить, к нему можно привязать пса или приковать себя наручниками. Но он так же и освещает нам тьму. И, порой, это единственный свет в конце большого и тёмного туннеля.

Фонари и Фонарщики
 
Ещё не написана ода Фонарю. Хотя, одна – Фонарю, и даже Фонарщику – уже есть. 
Конец света отменяется!
 
МЫ БУДЕМ ЖИТЬ ВЕЧНО! 

ХФонари и Фонарщики

«Пятая планета была очень занятная. Она оказалась меньше всех. На ней только и помещалось что фонарь да фонарщик.
Маленький принц никак не мог понять, для чего на крохотной, затерявшейся в небе планетке,
где нет ни домов, ни жителей, нужны фонарь и фонарщик.
Но он подумал: «Может быть, этот человек и нелеп. Но он не так нелеп, как король, честолюбец, делец и пьяница.
В его работе всё-таки есть смысл.
Когда он зажигает свой фонарь – как будто рождается ещё одна звезда или цветок.
А когда он гасит фонарь – как будто звезда или цветок засыпают.
Прекрасное занятие. Это по-настоящему полезно, потому что красиво».

Антуан де Сент-Экзюпери


Представьте такую картинку. Стоит на углу улицы человек и выкрикивает: «Фонари, зажигаю фонари, кому зажечь фонарь?...»

Я не буду утомлять вас долгим вступительным словом. Ни к чему это. И история создания этого произведения, автором которого является известный широкому кругу людей Сергей Харченко, и история того, как она попала ко мне в руки – длинные. Возможно, они когда-нибудь даже будут написаны, но это будут совсем другие истории.

А эта – о Фонарщике. Qu'est-ce que c'est фонарщик? Вымирающая раса людей, зажигающих фонари. Почему вымирающая? Потому что гасильщиков всё больше и больше.

Зажигая фонарь, фонарщик, по Экзюпери, зажигает звезду. А «ведь, если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно?». Так сказал некогда Владимир Маяковский. А что есть звезда? Свет! И всегда путеводный. Так что – в путь.


Странные записки

Странные эти записки много лет собирал Фонарщик.

Довольно-таки нелепое существо: ни мужик - ни баба, ни молодой – ни старый, ни красивый – ни уродливая, ни умный – ни глупОЕ. Так себе. Существо… Что с него возьмёшь…

Но у него была такая необычная работа – по вечерам зажигать на улицах фонари, чтобы людям было видно – куда идти. А по утрам – их гасить, поскольку уже всходило солнце.

Всё остальное время он был свободен и неприкаян. И всё ему было - до лампочки. И даже тогда, когда шёл он от фонаря до фонаря, ему тоже было всё - до лампочки.

Однако...

Но… Но!!!

Когда по освещённой ночной улице шли люди, хотя бы кто-то, хоть один из них думал: «Здесь прошёл Фонарщик. Спасибо ему! Он помогает нам разглядеть дорогу в темноте».

И даже некоторые вспоминали его, проходя уже потом, утром, по ярко залитой солнцем улице: «А ведь перед нами недавно прошёл Фонарщик!». Потому что фонари не горели. Фонарщик утром их погасил. Любил свою работу и тщательно исполнял.

А некоторые, особо добрые и любознательные, иногда даже ласково кричали ему вслед: «Эй ты, Фонарщик, кто дал тебе право зажигать и тушить фонари? Это же очень ответственное и важное дело!». На что Фонарщик отвечал им легко и с игривым юморком: «Право?.. Что вы, какое такое «право» – я обслуживаю только левую сторону улицы. А про право – так это вы к тому другому обращайтесь, который там пасётся». А я так – левый…

Словом, был Фонарщик эдаким «левым» попутчиком и не был ни женщиной – ни мужчиной, ни умным – ни глупым, ни старым – ни молодым. Просто был.

Так себе – существо.

Но ведь – БЫЛ ЖЕ!..

И пока ему нечего было делать между бесконечными зажиганиями и погашениями фонарей, это существо постоянно записывало что-то. Про окружающую природу и окружающих людей и про природу людей. Фонарщик наивно, но истово полагал, что кому-нибудь хоть что-то из этих записок сможет хоть в чём-нибудь помочь. И поскольку не был он ни бедным – ни богатым, ни толстым – ни худым, ни сложным – ни простым, то и записки его были всяко-разными: ни серьёзными – ни смешными, ни умными – ни глупыми, ни честными – ни лживыми, ни целомудренными – ни пошлыми. Просто были…

Ему почему-то казалось, что всё это, или что-нибудь когда-нибудь кому-нибудь может быть нужно. Хотя ему-то эти писульки были точно не нужны. Поскольку уже прожиты, выплеснуты, придуманы и продуманы, написаны и осознаны, прочувствованы, спеты и оплаканы. До донышка.

Так и писал себе помаленьку… Ведь был у него маленький пунктик: «Если я не опишу эту жизнь вокруг себя, то зачем же я так долго её, эту жизнь, наблюдал?

Или: зачем жил?»

И был Фонарщик уже настолько стар, что когда в мозгу его проносилась какая-нибудь пока ещё не написанная им фраза, он всё время внутренне вздрагивал и думал: «Что ж это за фраза такая пронеслась? В мозгу…». И сам себе облегчённо отвечал: «Дык, не написана же!»

Любил, словом, поговорить с самим собой…

 

ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Фонарщик страшно любил зеркалА. Ведь в них ему почти всегда попадался умный, интеллигентный, тонкий и воспитанный собеседник. И Фонарщик даже часто радостно недоумевал: «Почему же мне всю жизнь так везёт на встречи с хорошими людьми?..»

ЗАЗЕРКАЛЬЕ - 2

Фонарщик была женщиной. Странноватой. Непоследовательной. Хотя, возможно, странности в этом и не было никакой. Словом, сначала она очень любила зеркалА, а под занавес – страшно не любила.

Занавес жизни, как-никак.

А потом зеркала занавесили вовсе.

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ АЛГЕБРА

Вообще, если Фонарщик была женщиной, то её как-то по-особому интересовала такая наука, как занимательная алгебра. Манили все эти иксы, игреки и специфические буквы «й». Особенно в возрасте после тридцати-тридцати пяти. Но особых высот в такой занимательной науке, как занимательная алгебра, достичь уже не удавалось. Возраст, понимаешь ли…

ПАТРИОТИЧЕСКАЯ ПЕСНЬ

Как-то раз Фонарщик был футболистом, членом(?!), – или всё-таки другим органом(?!), – сборной России по футболу. Правда, хотя тренер сборной и говорил что-то о том, что «человек, надевший майку футболиста сборной России… и т. д. и т. п.», но слово «Россия» на футболке почему-то не было написано, зато названия спонсоров присутствовали. Свою фамилию Фонарщик носил на спине, чтобы не очень часто её видеть. После какого-то бесславного проигрыша, который, по статистике, случался лишь раз в столетие, Фонарщик, назло врагам, гордо пел Патриотическую песнь. Она посвящалась позорному поражению с неприличным счётом. Словом, Португалия ликовала, а Фонарщик и сборная России по футболу пели такую примерно Патриотическую песнь:

Русской земли ни пяди

Врагам мы не отдадим!

Именно этого ради

Продули им семь-один!!!

А тем временем китайцы заселяли маленькие новенькие островки посреди Амура, а японцы готовились к освоению Северных территорий. И пели Патриотическую песнь. Свою.

ПО МОРЯМ, ПО ВОЛНАМ…

посвящается Андрюше

Фонарщик был заслуженным моряком Республики. И частенько любил на лёгком катере всех посылать к едрёной матери.

Такие вот грузо-пассажирские перевозки осуществлял.

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ

Фонарщик был лицом темпераментной национальности.

Раньше – пил коньяк, хорошее вино, любил вкусно и обильно поесть в шумной кампании друзей и лёгких женщин. Теперь – всё больше старался не попасть на глаза строгих стражей общественного порядка. Ни в кампании друзей, тем более – шумной, ни с лёгкими женщинами, даже – тихими.

Потому что это выходило с каждым днём всё накладнее и накладнее… Даже при самом удачном раскладе.

ЮБИЛЕИ

Поскольку Фонарщик был уже немолод, то очень хорошо помнил предыдущий яркий и эпохальный юбилей своего родного провинциального города. Было это лет двадцать пять назад, и дата тогда была предельно круглой – 850 лет. Но в те годы был ещё коммунистический режим, и столица всей-всей великой страны оказывалась чуть моложе провинциального города с серьёзными амбициями. Вот вам и юбилей…

Прошли годы. Очень изменилась страна. И столица, и провинциальные города. Поэтому Фонарщика крайне порадовало, что всего лишь через 25 лет после 850-летия, его родной город приготовился праздновать 1000-летие.

С гордостью за свою обновлённую страну Фонарщик готовился к юбилею.

ЮБИЛЕИ - 2

Поскольку Фонарщик был уже немолод, то очень давно ждал 1000-летнего юбилея своего родного города. Очень и очень давно ждал. Так давно, что уже и не верилось ему в возможность праздника. Потому что ждал давно.

Вот уже 999 лет!..

Так радостно думал Фонарщик за год до праздничной даты.

О НАГРАДАХ

Когда Фонарщик узнал, что королева Великобритании наградила за многолетнее служение Родине каким-то орденом уборщицу Премьер-министра Великобритании, понял, что жил не так.

«Меня уже никто не наградит орденом Британской империи, как уборщицу Премьер-министра!», - грустно помыслилось Фонарщику, - «потому что я не привилегированная уборщица, а простой фонарщик!..»

И решил круто изменить свою жизнь.

И стать Премьер-министром.

Но – не в своей стране.

Смешно – но получилось…

Особенно смешно было подданным английской королевы.

ПАМЯТИ ШТИРЛИЦА

Больше смерти Фонарщик боялся своей жены. Её же и любил больше жизни.

Так и жил – между жизнью и смертью.

Как глубоко законспирированный разведчик…

СЛЫШИТ ВСЁ

посвящается Вячеславу

Фонарщика звали Слава. И был он человеком. Глубоко и истово верующим. И посему, когда он говорил: «СЛАВА Богу!», Тот, поскольку был несколько туговат на ухо и ему всё время слышалось: «Слава – Богу!», всегда благодарно отвечал: «Спасибо, Слава!». И потом долго ждал – что же там ему перепадёт от Славы?

О ТОЧКАХ ЗРЕНИЯ

Фонарщик был солдатом. На передовой. Боялся чрезвычайно. Каждое утро, с завидным постоянством, он очень глубоко на лицо насаживал каску – так, что и лица-то практически не было видно.

«Зачем ты это делаешь, ведь это не совсем удобно?», - говаривали ему порой однополчане.

- А так не видно атак.

Вот тебе и ответ…

- Дык, может быть, тебе лучше не выходить из блиндажа?, - спрашивали особо остроумные.

- Дык, может быть. И эдак, и так – не видно атак, - храбро провоевал всю войну Фонарщик.

ЧЁРНОЕ И БЕЛОЕ. И КРАСНОЕ…

Фонарщик был ярым большевиком и всюду видел заговор. Поэтому под подушкой всегда держал заряженный, любовно смазанный, именной браунинг.

Чтобы застрелиться, когда придут белые.

Правда, если говорить честно, то их на самом деле пришло не очень много.

Всего-то один…

Вернее – одна…

Белая горячка.

ЧЁРНОЕ И КРАСНОЕ. И ЧЁТ…

Фонарщик как-то раз пошёл в казино, поиграть в рулетку. А поскольку был он существом крайне нерешительным, и, прямо скажем, слабовольным – то никак не мог отважиться сделать первую ставку. Преодолевая мучительные сомнения, внезапно вспомнил, как его накануне ночью отшила жена, потому что у неё были месячные.

Поставил на красное.

Потом грустно подумалось, что бизнес хромает уже очень долго и поступлений денег ждать практически неоткуда.

Поставил на чёрное.

«Чёрт побери, не успел для налоговой написать отчёт!», - безрадостно промелькнула и вредно поселилась в мозгу мысль, - «Ох, уж этот отчёт…»

Поставил на «чёт».

Как-то виделось впереди всё безрадостным… Что же там впереди – практически пустота, ноль…

Поставил на «зеро».

Выиграл все ставки и на всём…

Радости не было.

НЕСКОЛЬКО ГРАДУСОВ

посвящается клинике на Сеченова

Фонарщик был хроническим, запойным алкоголиком. Но об этом никто не знал. Однако, когда Фонарщик был трезв, все это сразу замечали, поскольку тогда он бывал злым, сварливым, гнусным и омерзительным до полнейшей непереносимости.

Будь он трезв всё время – то-то был бы кошмар для Человечества!..

ПОКА ГОГОЛЬ НЕ ПРОСНУЛСЯ

посвящается Димону

Фонарщик был строителем. Простым прорабом в обычном дорожном управлении. Строил дороги.

Изучение на досуге испанского языка было просто простым его хобби. Настолько просто простым, что не все даже могли доехать до этого его увлечения. Особенно – по построенной им дороге. Потому что был Фонарщик особенным прорабом простого дорожно-строительного управления. Простого.

Но была-таки в нём небольшая изюминка, которая была не особенно особенной, но всё же выдавала в Фонарщике человека не столь уж простого, как асфальтовый каток…

Особенностью было – чтение на досуге мудрых испанских пословиц и поговорок. Раз уж он строил дороги, то самой его любимой была совсем уж простая для понимания: «Дорога кончается тогда, когда ты сам этого хочешь», - и поэтому, в тот момент, когда ему в очередной раз особенно трепетно хотелось припасть к томику Сервантеса, он командовал всем рабочим: «Стоп!» (правда, говорил он им это другими, более им близкими словами) и уходил в бытовку – к любимому Сервантесу.

И для него абсолютно не имело значения, когда припадать к Сервантесу – в десять ли часов утра, одиннадцать ли, или когда солнце уже чутка перешло зенит. Пламенная, но тихая страсть к испанскому языку перевешивала всё!

Но вот в чём незадача: «Дорога кончается тогда, когда ты сам этого хочешь», - эта испанская народная мудрость почему-то никак не давала достроить коротенький кусочек российской дороги.

Чтобы стало хоть чуть-чуть меньше хотя бы одной-единой из гоголевских бед.

«Да что он, Гоголь, понимает в жизни?», - думал обычно Фонарщик, - принципиально, но любовно, - раскрывая потрёпанный томик великого испанского писателя, - «только культура спасёт Россию!».

Несть числа

Как-то Фонарщика поразила фраза из японского эпоса, что человека обуревают 108 забот, печалей и грехов. «А меня, интересно, сколько грехов, печалей и забот поедом грызёт?», - подумал Фонарщик.

Начал считать.

Сбился.

Начал пересчитывать.

Опять сбился. Так продолжалось довольно долго, пока до Фонарщика вдруг не дошло, что считать-то его научили только до ста…

ЖЕНСКИЙ АЛФАВИТ

Когда Фонарщик неожиданно узнал, что немецкие женщины живут по принципу трёх К – Kinder, Kuche, Kirche[1], - он очень опечалился. «А наши-то бабы что, хуже?», - подумал с обидой за Родину Фонарщик. Думал-думал и открыл такой русский женский алфавит:

ДДД – дитя, дом, дурь;

ППП – привет, прости, прощай;

РРР – ребёнок, работа, ревность

или:

РРР – работа, рюмка, ребёнок

… и падал вниз стремительным домкратом…

посвящается Ларисе

Когда Фонарщик лежал в госпитале с диагнозом «прогрессирующая педофилирующая некрофилия», у него было много свободного времени, и он взялся за написание поэтическо-драматического цикла «Дремлющая Манекенщица». Поначалу получалось несколько грустно, но весьма жизненно:

Лежит доска…

От соска до соска – три вершка…

Три вершка – от пупка до лобка…

Лежит доска…

Бесхозная пока…

Поэтическо-драматический цикл «Дремлющая Манекенщица» быстро ему наскучил, и Фонарщик перешёл к написанию методических пособий для молодых столяров:

Пред тобой лежит доска –

Два соска.

Ты не трожь её пока.

Чтоб тверда была рука –

Учись всё делать на века!

Но поскольку во всех стихах почему-то вылазили «два соска», а до таланта Никифора Ляписа, автора бессмертной «Гаврилиады» из «Двенадцати стульев», Фонарщик явно не дотягивал, то пришлось с сожалением бросить это занятие.

Мучительно перебороть себя. Поскольку панически боялся, что от напряжения черепная коробка разлетится на черепки…

Так и умер Фонарщик в безвестности. От прогрессирующей педофилирующей некрофилии. В скромной районной больнице. В Лос-Анджелесе, USA.

В возрасте девяносто восьми лет.

И на похороны безвестного Фонарщика пришло всего тринадцать тысяч восемьсот двадцать два гостя. Не считая родственников – те-то не были гостями, а были хозяевами на этом празднике жизни.

Потому что Фонарщик оставил им семьсот восемнадцать миллионов евро наследства[2].

Sic tranzit gloria mundi[3]

Занимательная астрономия

Per aspera ad astra[4] – было одним из самых любимых выражений Фонарщика.

А у Леонида Ильича Брежнева – было другое, не менее любимое.

«Звёзд с неба не хватает», - часто повторял тот, когда был ответственным за советскую космическую программу. Наградив космонавта Н. А. Леонова за выход в открытый космос, Леонид Ильич опять подумал: «Звёзд с неба не хватает…», - и с благодарностью пришпилил себе на грудь звезду Героя Советского Союза и Труда – одну из бесчисленных в его жизни…

БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ…

После вчерашней весёлой попойки Фонарщик проснулся довольно рано. Хмуро разболтал в чашке растворимый кофе, закурил сигарету. Тупо кофе выпил, поморщившись от нестерпимой горечи и дешёвой кислоты. Зажёг ещё одну сигарету.

Мысли в голове бродили шершавые, двигались беспорядочно, хотя и очень медленно, словно спотыкаясь друг об дружку. Появилась одна. Такая светлая и чистая, что непонятно было – откуда она могла взяться в тяжёлой похмельной башке:

- Кажется, бывает ведь яркая, наполненная и здоровая жизнь – без сигарет и кофе, с утренним стаканом свежевыжатого апельсинового сока… С прозрачной головой и бодрым настроем… Всё! Баста!! Пора!!! Решено, теперь я буду вдумчиво и неустанно работать над собой, чтобы стать, наконец, правильным! - оптимистично подумалось Фонарщику.

Он глазами нащупал на полочке соковыжималку и резво полез в холодильник в поисках апельсинов.

Там нагло стояла, мгновенно стыдливо запотевшая, бутылка пива…

популярная генеалогия

Фонарщик необычно рано узнал, что станет отцом.

Это произошло, когда ему было 6 лет, и мама рассказала, что все взрослые люди женятся и у них появляются дети.

А Фонарщику ещё нужно было готовиться идти первый раз в первый класс и отцом становиться совершенно не хотелось.

* * *

«Жить нужно так, будто каждый день - последний», - прочёл накануне Фонарщик очень понравившуюся ему мысль.

Поэтому с утра он тщательно побрился, оделся во всё чистое, по дороге на работу заехал к шапочному знакомому и, яростно торгуясь, на последние деньги, с превеликим трудом купил старенький пистолет.

Первое, что он сделал на работе, - записался на приём к начальнику.

Прицелился.

Попал…

* * *

Фонарщик был иногда остроумным и тогда охотно и легко подшучивал над окружающими. Как-то раз он угнал из соседней воинской части танк и на нём поехал в гости к друзьям. Поскольку его никто не встречал, то, подъехав к дому, Фонарщик выстрелил короткой очередью из пулемёта поверх крыши. Предупредил о своём приезде.

Все гости выбежали на балкон.

- Смешно? - довольно ухмыляясь, крикнул друзьям Фонарщик. Те были народом вежливым, поэтому ругаться не стали, а сдержанно ответили:

- Не сразу. Надо ещё въехать.

Фонарщик ухватился за рычаги и с грохотом въехал в парадное.

* * *

Фонарщик сызмальства был весьма способен ко всяческим-разным наукам.

- Ваш мальчик просто на лету всё схватывает! - восхищённо говорили учителя его родителям, - его, несомненно, ждёт большое будущее.

Потом уже, через много-много лет, никто не удивлялся тому, что Фонарщик, в свободное от работы время, так самозабвенно, упоённо и беззаветно отдавался любимому увлечению.

Он час за часом, ни на что постороннее не обращая внимания, ловил мух.

На лету, естественно.

Тихие семейные радости

Как-то вечером Фонарщик сидел перед телевизором и тщательно штопал прохудившиеся носки. Очень был аккуратным и экономным.

Неожиданно уколов себе иголкой палец, не очень громко, но в сердцах выругался: «блядь!...»

В комнату заглянула жена и спросила ласково: «Фоня, дорогой, ты меня звал?»

Мануфактурная элегия

В детстве Фонарщик подавал надежды. Даже когда был совсем крошечным и курлыкал себе что-то под нос, лёжа в люльке без одежды.

А потом, спустя десятки лет – без одежды даже не питал надежды.

* * *

Фонарщик был монахом. Очень набожным и истовым. А ещё – баловался кулинарией, потому что любил поесть. Когда позволяли каноны, самозабвенно готовил скоромную пищу, если же случался пост, то не менее вкусными получались у него и постные блюда.

За долгую жизнь собрал огромную библиотеку книг о вкусной и здоровой пище и постоянно выискивал в ней какие-нибудь новые рецепты.

Правда, если в рецепте, среди прочих ингредиентов, встречался винный уксус, он брал фломастер и тщательно вымарывал эту строчку.

И в качестве невинного уксуса всегда использовал сок.

Потому что был монахом. Очень набожным. Почти святым.

НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ?... ЕСТЬ!!!

«Весь мир – театр, и люди в нём - актёры», - доверчиво прочёл как-то у Шекспира Фонарщик.

Он так проникся этой мыслью великого писателя, что 5-го и 25-го числа каждого месяца, с завидным упорством посещал бухгалтерию Большого театра и требовал зарплаты.

спортивная анатомия

После нескольких громких побед российских теннисисток на крупнейших соревнованиях и столь же громких поражений российских теннисистов, Фонарщик записал в своём дневнике: «По-видимому, ни у кого уже не должно остаться сомнений, что в России теннис и пенис не совместимы».

* * *Homo homini lupus est[5]

Самые свои сокровенные мысли, списанные по случаю у приятелей слова любимых популярных эстрадных песен, особенно - певицы Муси Пуси, слова которой трудно запоминались, а также – ежедневные расходы на папиросы и водку, - Фонарщик записывал в скромном девичьем дневнике. Туда же попадали и плоды его мучительных раздумий над глубокомысленными высказываниями великих людей. Этот раздел дневника был так и озаглавлен: «Я и вечность».

Вот что однажды записал Фонарщик после долгих размышлений бессонной зимней ночью: «Если Плавт прав, и человек – человеку, действительно – волк, значит, бесспорно и то, что ложка ложке - вилка».

Удовлетворённо закрыл драгоценную книжицу, ласково потрепав её мятую обложку с замусоленными уголками, и засыпая подумал: «Ну, слава богу, не зря прожил день!»

 

галантерейная пастораль

Фонарщик не любил ничего носить в карманах и поэтому, выходя из дома, все нужные мелочи складывал в сумку. Просто не мог выйти за порог без сумки. И поскольку сумки сопровождали его буквально повсюду, то мечталось Фонарщику приобрести когда-нибудь какой-нибудь новый, остро-модный, весомо-престижный и экономично-практичный аксессуар.

Да всё что-то не складывалось – то денег не было, то жалко было их тратить, то не мог найти сумку по душе.

Но когда вся страна самозабвенно готовилась отмечать великий праздник – столетнюю годовщину разгрома Парижской коммуны, Фонарщик решился таки сделать себе подарок к знаменательной дате.

Прикопив денег, солнечным майским утром, в день праздника Фонарщик поехал в бедствующий от бескормицы и безденежья зооботсад и купил кенгуру.

С тех пор были Фонарщик с кенгуру не-разлей-вода друзьями.

* * *

Фонарщик был пасечником. И не простым, а Заслуженным пчелолюбом Приволжского федерального административного округа.

И ещё он очень любил в свободное от насекомоводства время мастерить всякие безделушки из воска. Достиг в этом значительных высот.

Долгими зимними вечерами, под завывание вьюги за окном, под умиротворяющее потрескивание лучины, вылепил себе сотовый телефон. Скрупулёзно скопировал с рекламного объявления в позапрошлогодней газете название компании-оператора: «BeeLine», тщательно выковыряв его иголочкой на крышке мобилы. Зубаржат, продавщице сельпо из соседней деревни, наказал привезти ему из города специальный шнурок, чтобы можно было вешать сотовуху на шею.

- Ты гляди, Жатка, самый лучший присмотри, чтобы не стыдно было в люди выходить! - напутствовал Фонарщик бедовую труженицу прилавка.

Теперь ему всегда было о чём покалякать с мужиками, если выбирался в деревню. Дисплеи, полифония, дозвон и АОН, разные там эсэмэски, алерты, волюмы, месаджи и сетапы… А обсудить вдумчиво преимущества и недостатки тарифных планов!... А небрежно, сквозь зубы процедить мимоходом, что, мол, вап-джипиэрэс – это полное говно!...

Да мало ли об чём могут трындеть натурально культурные люди…

Мельпомена неизменна

Фонарщик был великим актёром. Театр ему был – всё равно, что дом родной. Тем более, что был он актёром популярным, востребованным.

И поэтому был задействован аж в трёх спектаклях еженедельно.

И – в семи пьянках. Каждую неделю.

* * *

Фонарщик не умел петь. Поэтому пел мысленно.

Так же мысленно, был он высоким, красивым, успешным, богатым и счастливым.

Окулистическая трагедия

В детстве Фонарщика все видели великим боксёром.

Видели-видели и не увидели.

* * *

Скромность была, пожалуй, самой главной чертой Фонарщика. Поэтому всегда старался он ходить в туалет только по нужде.

Но так как был Фонарщик не просто скромен, а очень скромен, то чаще выбирал малую, чем большую.

колыбельная

Уже засыпая после очень утомительного дня, Фонарщик услышал противное жужжание. Оно никак не давало ему заснуть.

- Интересно, это комар или моторная лодка на речке? – раздражённо думал Фонарщик, вяло размышляя с чего начать – то ли фумигатор включить, то ли расчехлить гранатомёт?

* * *

Фонарщик был очень добрым. Прямо сама доброта.

Тем не менее, добряку-Фонарщику всё-таки страшно не нравилось, когда ему прочно и надолго садились на шею.

Это её так натирало, что потом шея совсем не чувствовала петлю…

ПОСВЯЩЕНИЕ ФЁДОРУ КОНЮХОВУ

Почему-то Фонарщик не любил Елисейские поля в Париже, Красную площадь в Москве, Пятую авеню в Нью-Йорке и Крещатик в Киеве.

Напрочь не было у него художественного вкуса. Или был? А может быть, он там просто не был? Нигде…

Законы менделя

С детства недоверчивым был Фонарщик. Просто патологически недоверчивым.

Поэтому всю жизнь донимал жену вопросом: «Ну, не бойся, признайся честно – какой из троих наших сыновей не мой?»

Хотя были они однояйцовыми близнецами.

О любви

Фонарщик любил читать. И писать. И есть. И пить. И говорить. Не случайно поэтому слыл очень интеллигентным и культурным человеком.

О любви-2

Фонарщик любил курить сигареты. Очень любил. А вот пепельницы мыть не любил. Очень.

Пришлось бросить курить.

И начать коллекционировать пепельницы.

И хранить коллекцию в специальных стеклянных стеллажах.

И каждый год, накануне Пасхи, широко растворять окна навстречу весеннему солнцу, ветерку, разноголосому птичьему гомону.

И заводить на старом патефоне любимую пластинку: «Вперёд, заре навстречу!».

И растворять в большом ведре с тёпленькой водичкой немножко средства «Секунда», хозяйственного мыла, три столовых ложки столового же уксуса.

И разыскивать на антресолях нарочно припасённую специальную бархоточку из какой-то безумно дорогой замши, которую безвременно и безвозмездно отдал на сии нужды какой-то редчайший килиманджарский суслик.

И любовно протирать этой бархоточкою, смоченной в особом растворе, под «зарю навстречу» из патефона и щебет пташек из-за окошка, - одну за другой свои коллекционные пепельницы. Любил Фонарщик мыть свои пепельницы!

И яркое весеннее солнышко, отражаясь в идеально сверкающих гранях пепельниц, щедро разбрасывало по комнате своих зайчиков.

Так старый охотник, поглаживая зайчиков из своей коллекции трофеев, вспоминает меткие выстрелы и привалы у костра. И зайчиков-трофеев, случается, почему-то оказывается больше, чем было точных выстрелов - не беда. Для каждого найдётся своя охотницкая история. Или байка.

«Были когда-то и мы рысаками!»

ЕЩЁ РАЗ - О любви

Фонарщик очень любил телевизор. Каждое утро, едва проснувшись, он аккуратно снимал с него красивую кружевную салфеточку, которая прикрывала экран и панели, чтобы они не выгорали на солнце. Потом брал специальную фланелевую тряпочку, смачивал её каким-то особым раствором из большой красивой бутыли, и тщательно протирал кнопочки, экран, тонкую сеточку динамиков, потом боковые стенки, верхнюю панель, и, наконец, совсем уж осторожненько – заднюю решётку.

Ежевечерне он повторял всё ту же гигиеническую процедуру, после чего опять накрывал телевизор салфеточкой, которую много лет назад, по его просьбе, любовно и очень ответственно связала крючком троюродная Фонарщикова тётка на Канатчиковой даче.

Очень любил Фонарщик телевизор. Поэтому никогда его не включал. Берёг очень.

О спорте

Фонарщик очень любил боулинг. Особенно бар.

занимательная энтомология

Фонарщик любил галстуки-бабочки. И страшно дорожил своей обширной коллекцией галстуков-бабочек. Всегда подолгу, очень трепетно и тщательно повязывал галстуки-бабочки.

Чтобы не улетели.

* * *

- Здравствуйте, я – Иван! – бодро и оптимистично любил представляться Фонарщик. И открыто протягивал для рукопожатия руку. И отвечал на рукопожатие коротким, мужественным, энергичным, тщательно отрепетированным встряхиванием. С непременной лучезарной улыбкой.

Хотя был он не Иваном, а Фонарщиком.

… И только перед самой смертью почему-то запоздало подумалось ему: «А может быть, я действительно был Иваном?»

щедрость

- Я подарю тебе часы, - растроганно пообещал Фонарщик как-то какой-то случайной барышне, лихорадочно затаскивая её в постель.

Но по причине скудного питания, одолевавшей его бессонницы и преклонного возраста, сумел подарить только минуту.

Пионерская сага

Фонарщик был очень слаб. Держался только на честном слове.

Причём, на честном слове своей бабушки, которая клятвенно обещала его дедушке, что непременно выбьет из внука всю дурь.

Розовые грёзы

Фонарщик была женщиной. И категорически, на дух не переносила пьяных мужиков.

И только по этой причине была лесбиянкой.

Хотя, честно говоря, бабы тоже пили. Но меньше.

* * *

Фонарщик часто и продолжительно болел. За эти заслуги его почти единогласно избрали Почетным покупателем I степени в ближайшей к дому аптеке. С обязательным прохождением испытательного срока.

Когда испытательный срок вышел, Фонарщику выдали специальную дисконтную карту.

Карта была выдана ближайшей к дому похоронной конторой.

* * *

Про бережливость и рачительность Фонарщика ходили легенды. А он тем временем всякий раз испытывал просто нечеловеческие муки и страдания, когда приходила пора выносить мусорное ведро. И сливать воду в унитазе.

Потому что был необыкновенно экономным.

* * *

 «Бумага всё стерпит. Особенно туалетная» - был свято уверен Фонарщик, и по этой причине всегда держал под рукой один-два рулончика пипифакса. Чтобы записывать приходящие изредка ему в голову мысли.

* * *

Фонарщик была женщиной. Которой очень нравилось, когда ей дарили цветы. Довольная и счастливая, гордо несла Фонарщик цветы почти до самого дома. Точнее, до ближайшей к дому помойки. И удовлетворённо выбрасывала.

Или, изредка, какое-то время ещё даже и держала цветы дома. Чтобы слегка подсохли и занимали в мусорном ящике меньше места.

* * *

Выходя из туалета, Фонарщик частенько плакал. Если взволнованные окружающие участливо спрашивали у него, «что случилось?», Фонарщик неизменно отвечал:

- Ничего-ничего, не беспокойтесь, ради бога. Это слёзы облегчения…

* * *

Фонарщик был креслом. Обыкновенным – самым что ни на есть обычным, ни красным, ни голубым. Поэтому любил, если в него садились женщины.

Ортопедический этюд

Фонарщику постоянно жала обувь. Всю жизнь. И тем самым - приносила ужасные физические и моральные мучения.

Когда же пришла пора Фонарщику примерять белые тапочки, внезапная догадка молнией пронзила всё его существо – от лысой макушки, едва прикрытой редким белёсым пушком, - до самых кончиков искорёженных пяток: «Да ведь вот какой размер обуви, оказывается, у меня был!»

* * *

Фонарщик был церковным иерархом. На очередном его юбилее, слегка подвыпившие гости дружно скандировали: «Многие лета! Многие лета! Мно-о-о-о-гие ле-е-е-е-е-та!». А дьяк им вторил с амвона: «Боженька пока пусть подождёт!»

* * *

Фонарщик был жалюзи. Весьма качественными и хорошего происхождения.

Оттого и закрывал глаза на измены, не опускаясь до ревности[6].

* * *

Фонарщик была толстой. Просто невозможно толстой. Просто бочкой. Дубовой такой бочкой. Дубовой-предубовой, дубовее просто некуда. Не то, чтобы была Фонарщик глупой, а всё одно - дубовая. Из дерева.

Так у Фонарщика (которая была бочкой) повелось, что раз в несколько лет она традиционно рожала. И непременно мальчика.

И имя ему всегда почему-то давала какое-то дурацкое – Коньяк…

* * *

«Осмелился бы ты открыть конверт, в котором лежит листок с датой твоей смерти?» - спросили как-то у Фонарщика.

И призадумался Фонарщик. Очень и очень сосредоточенно призадумался, ведь вопрос был жизненно важен для него.

Думал-думал, думал-думал, пока, наконец, не помер.

Потому что думать вредно!

Занимательная орнитология

Поистине голубиной души человеком был Фонарщик.

Гадил на всё, что ни попадя…

* * *

Как-то раз проходил Фонарщик по улице, привычно зажигая фонари. Как обычно, ему встречались или обгоняли его множество самых разных людей. Иногда Фонарщик слышал какие-то обрывки разговоров, смех, возгласы. До сознания они не доходили, поскольку всё было как всегда.

- А ты смерти боишься? – вдруг прорвался к нему сквозь вату тупой задумчивости вопрос из чужого мимолетного диалога. Его вполне жизнерадостно произнёс звонкий девичий голосок.

- Чьей? – после совсем коротенькой паузы ответил глуховатый, усталый, словно пообносившийся, - мужской.

Фонарщик как-то медленно, осторожно остановился и надолго замер.

«до» в пятой октаве. И после…

В детстве Фонарщик с большим удовольствием ходил в хор. Хор мальчиков. За очень высокий и чистый голосок его определили в группу дискантов. Ребята там были славные и они быстро все подружились.

И всё бы хорошо, но весной у Фонарщика что-то стало происходить с голосом. Руководитель хора сказал, что так бывает, и стоит сделать в занятиях перерыв.

Не за горами были каникулы, всё равно надо было уезжать в деревню, посему Фонарщик не особо расстроился. Богатая на впечатления летняя жизнь и вовсе задвинула хор куда-то на самые задворки памяти.

Когда осенью, ближе к зиме, Фонарщик вновь вернулся в родной коллектив, руководитель почему-то перевёл его в другую группу. Мужскую группу хора мальчиков.

- Как он догадался? – недоумевал обескураженный Фонарщик, который летом в деревне почти три раза целовался с рыжей Танькой, и после этого действительно ощущал себя уже настоящим мужчиной.

судьба имени имени

Фонарщик был татарином по национальности и Тахером – по имени. Жилось ему несладко. То ли из-за национальности, то ли – из-за имени. А может быть, по причине лёгкого скудоумия? Или потому что немного не хватало образования, ведь что ни говори, а шестой-то класс, пожалуй, стоило таки закончить в детстве?

Так и влачил беспросветную лямку - ни профессии, ни семьи, ни друзей, ни взлётов-падений, ни радостей-печалей. Такой была Тахерова жизнь…

Поэтому, когда пришла пора помирать, подумалось ему о себе, почему-то в третьем лице: «Вот и прошла Та херова жизнь…»

из жизни лингвистов

Когда Фонарщик был уже стар и встречал какую-нибудь свою прежнюю подружку – расплывающуюся, поблёкшую, безнадёжно цепляющуюся за увядающие следы былой привлекательности, он частенько грустно бормотал себе под нос что-то похожее на «экс-эль».

И если кто-то вдруг начинал его поправлять: «А вот и не XL, не угадал!», Фонарщик обычно раздражался и со скучным лицом, едва пережёвывая нахлынувшую ярость, тихо и монотонно разъяснял:

- «Экс-эль» - это не XL! И к размеру одежды не имеет никакого отношения. Экс-эль, к сожалению, – это ex-lovely[7].

* * *

За своим здоровьем Фонарщик следил самозабвенно. Особенно, что касалось пожрать. Никогда не прикоснётся к несвежеприготовленной пище, даже если помирать будет с голоду. Так вот он бескомпромиссно, прямо - до смерти, берёг своё здоровье.

Бывало, спросит Фонарщика жена перед сном:

- Фоня, милый, что тебе приготовить завтра на завтрак? – и эдак как-то по особенному, нежно погладит его по небритой уже к вечеру щеке.

А тот вдруг осерчает ни с того ни с чего, - кулаки сжимаются, глаза сверкают, желваки сердитые перекатываются чуть что не от подбородка до ушей, - вопит, брызжа слюной:

- Не сметь!!! Не то, чтобы говорить – даже думать так не моги! Ишь, чего выдумала: «завтра на завтрак»! Пойми ты, дубина, когда наступит завтра, оно будет уже «сегодня»! И завтрак, значит, будет уже не «завтрак», а «сегодник». «СЕ-ГО-ДНИК», а никак не завтрак!!! Чурка ты бессловесная… - в сердцах закончил гневную тираду Фонарщик. И жалобно добавил:

- А у меня ведь режим…

* * *

В дни своей революционной молодости Фонарщик был легендарным командармом Будённым. То есть, когда революционной была именно молодость, был он ещё не командармом, а комэском. Лихо командовал эскадроном и очень почитал великого русского писателя Гоголя. Многие места из его произведений задумчиво перечитывал десятки раз, не уставая удивляться жизненной наблюдательности и пролетарской сознательности Николая Васильевича.

Порой у него прямо мурашки бежали по спине, когда вновь натыкался в «Мёртвых душах» на самое любимое место, где Гоголь гениально написал:

«- Давненько не брал я в руки шашек! – говорил Чичиков, подвигая шашку».

Тогда Фонарщик неизменно выскакивал из избы, садился на своего боевого товарища по кличке «Удалой» и беспрестанно бормоча проникновенную фразу:

- Давненько не брал я в руки шашек! Ох, давненько же я не брал в руки шашек!– обнажал клинок и бесстрашно скакал к позициям беляков. У тех от этого боевого клича бежали мурашки по спине. И белые обычно позорно отступали.

Как же, боязно, не мёртвые ведь души…

песнь плотницкая, разудалая…

В юности Фонарщик был ещё тот ходок. Ни одной юбки не пропускал. Когда его кто-нибудь пытался усовестить и слегка утихомирить в этом его гормональном плюрализме, он обыкновенно возражал полюбившейся когда-то фразой:

- В одной дырке даже гвоздь ржавеет! А я торчу от такой жизни!!!

Так всё и продолжалось, пока одна из его подружек, Йоко Оно (они были примерно ровесники, она даже чуть постарше), не рассказала неосторожно в присутствии Фонарщика старинную самурайскую пословицу:

- Торчащие гвозди забивают ударами молотка. – И хотя подружка говорила это совсем в другом контексте, Фонарщик решил поостеречься и остепениться.

Да и стареньким уже стал…

* * *

С превеликой грустью каждый месяц взирал Фонарщик на приходившие счета за коммунальные услуги.

- Как же так, - думал Фонарщик, - большие и мелкие начальники вот уже много лет на каждом углу глубокомысленно рассуждают о реформе ЖКХ, такие железобетонные приводят аргументы, а дело не движется… а цены всё растут и растут?

Потом ему как-то приснился сон. Не сон даже, а так – этюд. Будто один-одинёшенек стоит он в Кремле на площади, а в ночном небе карнавальной иллюминацией выписывается сверкающая фраза: «Покуда аргументы голословны – тарифы будут баснословны! Ура! Ура!! Ура!!!».

Буковки были такими красочными, переливающимися, так оптимистично и ярко освещали всё вокруг, что Фонарщик осторожненько перевернулся на другой бок, боясь спугнуть эту красоту, и, причмокивая умиротворённо во сне, засопел себе дальше в две дырочки.

занимательная сексопатология

Фонарщик всегда был строгих нравов, даже в чём-то – пуританских наклонностей. И безмерно гордился тем, что его работа помогает сохранению в обществе моральных устоев.

- При свете-то вы у меня не особо забалуете! – думал он вечерами, проходя по улице, зажигая привычно фонари и неодобрительно поглядывая на попадавшиеся то тут, то там парочки томящихся влюблённых.

Потому что ещё в школе вдолбила ему учителка, что слово «интИмнее» правильно следует произносить: «интимнЕе», и происходит оно от англо-русского «in темнее». И значит, где потемнее, там и творятся все эти сексуальные безобразия.

* * *

Фонарщик был тайным мазохистом. А ещё он был убеждённым фаталистом и свято верил в судьбу. И хотя всё в его жизни случалось неожиданно, но было логичным. Потому что ПОТОМ он всегда мог с лёгкостью объяснить – по какой причине произошло то или иное событие в его жизни.

А поскольку объяснял он все свои жизненные перипетии только ПОТОМ, и притом весьма был увлечён этим, то времени на Поступки не оставалось.

Ох, и била же Фонарщика за это Судьба…

* * *

Фонарщик вплотную уже подступал к возрасту, когда страха не боятся. И немного этого боялся.

* * *

Когда Фонарщик выходил на пенсию по дряхлости, его провожали весьма тожественно. И даже за многолетний беспорочный труд во благо, подарили, как это делается в некоторых американских университетах и баскетбольных командах, именной перстень. Точную копию знаменитого перстня Царя Соломона, видимо, намекая на присущую Фонарщику с детства мудрость.

И даже надпись внутри была выгравирована, как у Соломона: «И это пройдёт…»

Теперь Фонарщик, в валенках и перстне, целыми днями сидел на солнышке в городском парке, наблюдая, как мимо него прогуливаются красивенькие красивенькие, свеженькие, молоденькие, и потому - недоступные, барышни в наглых мини-юбках. Исподволь ощущал какое-то странное, гнетущее неудобство – будто что-то было в нём неправильно.

Выручил нежданно сосед, старинный приятель Семён Михайлович, мастер-золотые-ручки. С полчаса поколдовав над Фонарщиковым перстнем, он убеждённо сказал, что теперь всё будет правильно и гармонично.

И ведь не обманул!

Совершенно спокойно и умиротворённо сидел теперь в парке Фонарщик, наблюдая за барышнями и провожая мудрым взглядом очередную из них. Потому что на перстне теперь у него было написано: «И эта пройдёт…»

разрядка по разнарядке

Фонарщик был дипломатом и часто разъезжал по всевозможным симпозиумам, конференциям и саммитам. Особенно нравились ему круглые столы – из-за гладкости и обтекаемости формулировок.

Поэтому чрезвычайно воодушевлённым возвращался Фонарщик с очередного круглого стола, посвященного сотрудничеству России с НАТО. С дипломатическим размахом дипломатично прошла там дискуссия о том, как сделать НАТО ещё ближе к России… НАТО с оптимизмом смотрит на восток!

memento mori[1]

До того, как пойти работать гробовщиком, Фонарщик работал портным. Не случайным потому было, что ему особенно хорошо удавалось обшивать дешёвеньким красным ситчиком гробы для не очень состоятельной публики.

Порой он так увлекался обмётыванием швов, что предыдущая профессия брала верх, и он, забывшись, спрашивал у заказчика заученное: «Где карманы делать будем?»

- Дурашка, гроб карманов не имеет! – ржал Фонарщиков напарник, с удовольствием повторяя глубоко-философскую сентенцию.

- Да? – смущённо переспрашивал Фонарщик, глядя как тот любовно дополировывает мягчайшей бархоточкой крышку гроба из редкого махагониевого дерева - для состоятельных VIP-персон. Стоимостью сто тридцать девять тысяч долларов – по прейскуранту. И ещё двенадцать с половиной – за срочность.

спорт любить надо самозабвенно

«Ни дня без спорта!» - таков был жизненный девиз Фонарщика, а потому все выходные дни, вечера после работы, да что там – практически каждую свободную минуту, посвящал он любимому своему времяпрепровождению. Брал маленький, пятилитровый бочоночек пивка, горку бутербродов, лоханочку чипсов, покряхтывая ложился на диван и, наконец, включал телевизор. Канал «Спорт».

«demos kratos[2]» означает «власть народа»

Совместными дружными усилиями правых и левых либералов, демократов, консерваторов и коммунистов, в России постепенно осталось только две политические партии: Патриотические Оптимисты-Ретрограды «Народная община» (ПОРНО) и «Жажда обновления» Пессимистов-Авангардистов, с ласковой аббревиатурой ЖОПА.

Теперь накануне каждого очередного всенародного голосования Фонарщику приходилось делать мучительный выбор. Хотя, слава богу, всего лишь между двумя программными лозунгами:

оптимистов-ретроградов: «Пока не наступит завтра, не поймёшь – как хорошо было сегодня»

и пессимистов-авангардистов: «Если наступит завтра, не поймёшь – хорошо ли было сегодня».

Будучи принципиальным потомственным патриотом, горячо болеющим за судьбы Родины, Фонарщик маялся в тяжких раздумьях несколько дней. Не ел, не пил – всё маялся.

Потом обычно доверялся монетке. Не в смысле: «орёл-решка», а кто больше даст.

* * *

Будучи принципиальным потомственным патриотом, горячо переживающим за судьбы Родины, болел Фонарщик исключительно за футбольный клуб «Chelsea»[3].

* * *

Фонарщику дурно спалось в эту ночь…

Он постоянно ворочался, постанывал, трижды выходил курить, пару раз залазил на жену – всё равно не спалось. Вышел на кухню, попить холодненькой водички.

В холодильнике обнаружил невесть как сохранившуюся полбутылку водки. Откушал рюмку-другую. Третью… Четвёртую…

Дальше спал спокойно. Прямо на кухне, за столом. С непогашенным светом – очень боялся темноты.

врачующее слово

Фонарщик собрался на футбольный матч, поболеть за любимую команду. Почти два часа, мучительно, липко потея, добирался до стадиона. Там, под начавшим противно накрапывать дождиком обнаружил, что билетов в кассе нет, и поэтому ему пришлось покупать билет у какого-то жучка за тройную цену. При шмоне на входе у него обнаружили и отобрали заначенную чекушку чекушку водки, и Фонарщику пришлось весь матч просидеть всухую под проливным дождём, на неудобных местах.

Любимая команда играла препаршиво и крупно продула.

Выйдя со стадиона, Фонарщик длинно, грубо и изощрённо нецензурно выругался. Прислушался к ощущениям. С чувством, с толком, с расстановкой выматерился ещё разок.

Почувствовал странную душевную лёгкость…

* * *

памяти Михаила

Фонарщик где-то слышал, что сорок лет – очень опасный для мужчин возраст. Потому ли, что крепость беленькой, стараниями Дмитрия Ивановича Менделеева, составляет сорок градусов, или по какой другой причине, - но слух этот был каким-то особенно навязчивым.

Потом умер его друг. И именно в возрасте сорока лет.

Фонарщик был в то время младше его почти на год. И весь следующий год прожил в страхе.

диалог

Накануне сорокалетия, Фонарщику сказала как-то в сердцах жена:

- Тебе уже 39 лет, а ума как не было, так и нет!

- Сорок, - парировал Фонарщик, ведь до дня рождения оставалось всего пару месяцев. Это, правда, не добавляло ему ума и в чём-то подтверждало правоту жены.

Не взяв ни малейшей паузы на раздумья, жена задорно ответила: «Доживи ещё!».

И оставшиеся до круглой даты два месяца Фонарщик прожил крайне неуютно.

моё «ё», ё-моё…

Оле посвящается

Фонарщик очень был дружен с русским языком. Относился к нему трепетно, как и положено у друзей. Друзья его друзей тоже были Фонарщику друзьями, поэтому ему запало в душу, когда однажды молоденькая барышня рассказала, что ей нравится, если в напечатанном тексте вместо слепых и ленивых «е» в ударных позициях, встречается правильное «ё».

С тех пор всякий раз, набирая текст на компьютере и дотягиваясь, в нужных местах, мизинцем до левой верхней клавиши клавиатуры, Фонарщик вспоминал эту юную барышню.

И сколько раз отныне в его текстах встречалась ортодоксальная и несколько старомодная буква «ё», - столько же раз барышня икала. Потому что надо расплачиваться за тех, кого вы приручили.

о неогегельянцах

Из лекции по гегелевской диалектике, прочитанной когда-то Фонарщиком на вечерних общеобразовательных курсах в Кабинете Министров Российской Федерации, в кабинете философии: «Не берёт чиновник взяток? Представить такую возможность невозможно, а вот исключить невозможность – возможно! Вот он каков – Закон единства и борьбы противоположностей. Диалектика, бля!!!»

* * *

любимым учителям словесности посвящается

Фонарщик прочитал у Гоголя сценку, в которой Ноздрёв, отказываясь продавать мёртвых душ, говорит Чичикову:

«- Продать я не хочу, это будет не по-приятельски. Я не стану снимать плевы с чёрт знает чего. В банчик – другое дело. Прокинем хоть талию!»

Подумал: «Какой же великий всё-таки русский язык, если в нём даже анатомические термины, оказывается, столь поэтичны! Да и верно – с чем, как не со снятием пенок, можно возвышенно сравнить банальную дефлорацию?! Ну… вернее, это самое… то есть, ну, лишение этого самого… словом, ясен пень – что о чём…»

Велик и могуч русский язык! Несмотря на многолетнюю насильственную иностранную дефлорацию…

* * *

Фонарщик лежал в постели с жаркой бабёнкой. С известными намерениями. Всё то, что этому способствует, у них было. Вино, фрукты, свечи, томная мелодия из разряда «музыка для встреч». Слегка диссонировал бормочущий что-то телевизор, но он не мешал.

Пока не началась передача «Ты - очевидец».

- Только очевидцев нам здесь не хватало! – пробурчал Фонарщик и телевизор выключил.

Повалялись ещё немного в тишине. Бабёнка неожиданно попросила: «Давай включим телевизор».

Там шла передача «Ты - очевидец».

- Брехня! – молодецки вскричал Фонарщик. – Я не очевидец, я – участник! – и выключил телевизор, потому что теперь он мешал. Дальше – всё как обычно…

* * *

Фонарщик в детстве был вундеркинд. Какой стыд!...

Был у него большой потенциал. А он не знал…

* * *

Фонарщик был фармацевтом и несколько десятилетий бился над созданием лекарства от страха. Безуспешно. То есть, настолько безрезультатно, что всё чаще в последнее время он говорил в сердцах: «Этот страх меня затрахал! Этот страх меня затрахал!».

Так продолжалось ещё несколько лет, с неизменным прочувствованным восклицанием: «Этот страх меня за-а-а-атра-а-а-а-аха-а-а-а-ал!!!». Наконец, к Фонарщику пришло озарение.

И много ещё лет потом он вполне успешно прописывал направо и налево лекарство от страха.

Немножечко траха.

* * *

Фонарщик в задумчивости брился перед зеркалом.

- Если смотришь в зеркало, то правое ухо кажется левым, а левое – правым. А на самом деле они какие? – подумалось вдруг Фонарщику.

Тот, в зеркале, хитро ему подмигнул.

* * *

Фонарщик всегда и всего боялся. Особенно – страховой компании, в которой был застрахован на все случаи жизни. Абсолютно на все возможные и почти на все невозможные.

И потому спал спокойно.

занимательная геометрия

Фонарщик был катетом в прямоугольном треугольнике. И всё видел под прямым углом.

А потом у него случилось несчастье – от него ушла гипотенуза. К другому катету.

Сначала Фонарщик хотел драться с ним на косинусах, но, в конце-концов, лишь промолвил печально: «Мерзавец! Как же слеп был я! Только теперь я тебя увидел под правильным углом…» И заплакал.

* * *

Долгие семнадцать лет, семь месяцев и восемнадцать дней Фонарщик ждал счастья. Мучался, голодал, нервничал и страшно переживал. Наконец, наступил предпоследний день. В нетерпении Фонарщик пьёт валокордин – вот оно, счастье! сейчас, совсем скоро! ещё один час!... минута… секунда!!! ВСЁ!!!

И ничего не происходит. Совсем ничего…

Вот оно, счастье!!!

* * *

На ужин Фонарщик решил приготовить сельдь под шубой.

Придурок!!!

В сентябре!…

* * *

Фонарщик пошёл в оперу. Там пел мужик очень высоким голосом.

- Кастрат? – недоумевал Фонарщик.

- Голубой? – продолжал он перебирать варианты.

- Или… просто-напросто - очень красиво поёт?...

 

* * *

До чрезвычайности обязательным человеком был Фонарщик. Бывало, попросит его кто-нибудь о чём-нибудь, а он – всегда готов! «Сделаю, обязательно к завтрему сделаю! Кровь из носу!» - все знали: этот сделает, кровь из носу! Потому что молва про обязательность Фонарщика бежала далеко-далеко впереди него.

Придя домой, Фонарщик мыл руки, переодевался в домашнее, скромно ужинал, потом уже шёл к себе в кабинет. Садился за стол, вольготно откидывался в удобном рабочем кресле. И, с максимальной обязательностью, со всего размаху, с оттяжкой, впечатывался мордой в стол!!! Далеко по кабинету разлетались капли крови из носу.

* * *

Разговаривая по телефону с разными тётеньками, Фонарщик с особым нетерпением ждал от них заключительной фразы.

И если слышал особо популярное в этом сезоне прощание: «Целую в обе щёки», радостно отвечал:

- А я тебя – во все губы!

Собеседницам почему-то это нравилось, хотя до настоящих поцелуев ни в какие губы у Фонарщика никогда дело не доходило.

* * *

Фонарщик был очень бережлив. И чтобы не сносились кнопки телевизионного пульта, он всегда смотрел одну и ту же программу. А чтобы не засалилась кнопка «вкл-выкл», никогда телевизора не выключал.

е = mc2

«Пять минут, пять минут – Это много или мало?» - услышал как-то Фонарщик песенку из «Карнавальной ночи». И не на шутку призадумался.

Помножил 5 минут на двенадцать – и получил всего один час. Маловато…

Поделил 5 минут на секунды – вышло триста. Много!

Ещё чуточку поразмышлял Фонарщик и открыл Теорию относительности имени Эйнштейна.

* * *

Фонарщику очень нравилось мужественное, овеянное героическим ореолом выражение «Постоять за себя». Поэтому по ночам, оказавшись в постели с какой-нибудь бабёнкой, между нею и собой он неизменно выставлял купленный по случаю фаллоимитатор.

занимательная арифметика

«Знает, как свои пять пальцев», - почему-то вспомнилось Фонарщику, когда ему как-то раз попалась на глаза собственная рука. «А знаю ли я свою руку, как свои пять пальцев?»

- Вот рука, с пятью пальцами. Рука? Рука! – сам себя спросил и сам себе ответил Фонарщик. Сходил на кухню, взял топор, вернулся в кабинет и отрубил мизинец.

- А теперь – рука? Конечно!

Отрубил большой палец. Опять спросил себя пытливо:

- А сейчас – рука? – и ответил уверенно, - Несомненно!

Так развлёк себя любознательный Фонарщик ещё тремя такими же простенькими вопросами. Наконец, удовлетворённо ответил:

- Фигушки! Теперь – культя!!!

колыбельная

По странному и необъяснимому стечению обстоятельств, Фонарщик с детства называл «наперник» - «напердником», и, поскольку, с детства же, отличался правильным, логичным складом ума, то, ложась спать, всегда клал подушку не под голову, а под зад.

кое-что о мизантропии

Людей Фонарщик почему-то не любил. А также – кошек, собак, морских свинок и волнистых попугайчиков. Но зато ему очень нравилось делать всяко-разные добрые дела. То ли просто так, то ли в надежде на ответное доброе слово (жест?... взгляд?... улыбку?...). А может быть и потому, что была у него своя, особая жизненная философия, в основе которой лежала придуманная им самим «теория шести ручек»…

По этой теории, жить надо стараться так, чтобы, случись что, всегда нашлось бы не меньше шести человек, которые с готовностью и светлой радостью ухватятся за шесть ручек его гроба и донесут ящик до последнего пристанища.

А у приятеля Фонарщика была теория двух ручек: перьевой всегда следовало писать «утверждаю», а шариковой – «отказать!».

Обоих, в конце-концов, сожрали черви. Вместе с теориями.

нам песня строить и жить помогает

На своей старенькой «девятке» Фонарщик со всего маху врезался в придорожный столб. Насилу выкарабкался из машины, озабоченно и печально обошёл её по кругу. Подойдя к капоту, опустился на колени, поцеловал «девятку» в гармошкой смятую морду и тихонько запел: «Хмуриться не надо, Лада, хмуриться не надо, Лада…»

бульба – это не картошка, а тарас

…Фонарщик лежал в постели с бабёнкой. Смачной, ядрёной, пылкой. И дремал. А той, естественно, не спалось, поскольку была и смачной, и ядрёной, и пылкой одновременно. Даже в постели, и даже – тем более в постели.

И так уж она к Фонарщику ластится, и эдак – всё никак! И пощекочет нежно, и по спине погладит страстно, и мочку уха норовит легонько покусывать – тот только отворачивается и бормочет сонно:

- Не мешай… Мне снится… Порох в пороховницах[4].

волшебная сила искусства

Фонарщик была женщиной. Образованной и культурной. И поэтому непременно должна была посетить гастролирующую в их городке выставку фаллического искусства.

С любопытством знакомилась с экспозицией, вдумчиво проходя по длинной анфиладе музейных залов: «справа… слева… слева… слева… справа… фаллосы… фаллосы…. м-м-м… концы… о-о-о… фаллосы… концы… концы… концы-концы-концы… концы!». И в конце концов (т. е., череды концов) неожиданно получила полное удовлетворение.

* * *

Фонарщик частенько созванивался с мамой, долго беседовал о том – о сём, делился последними новостями. Когда всё бывало уже обсуждено, мама прощалась с ним несколько нетрадиционно, говоря обычно: «Здравствуй, Фоня!». То есть – будь здоров. То есть, прикол у неё такой был.

А у Фонарщика приколов не было, зато была никудышная память и отменное воспитание. Поэтому, услышав «здравствуй!», он здоровался в ответ и начинал разговор по новой.

Так продолжалось, обычно, по нескольку часов, на радость телефонной компании.

собака павлова ххI века

Фонарщик был удачливым бизнесменом. Не то чтобы он лопатой грёб деньги, но худо-бедно, пальцы стачивал в кровь, считая деньги.

Если вдруг менялась конъюнктура рынка, и в делах намечался застой, он не терял оптимизма – свято верил, что эти неудачи – временные.

Вот только пальцы скучали, томясь от недостатка привычных ощущений… Тогда Фонарщик брал в каждую руку по кусочку наждачной бумаги и любовно стачивал об них в кровь подушечки пальцев. Тоска постепенно отступала и жизнь уже не казалась такой унылой.

 новая старая сказка

Самой заветной детской мечтой Фонарщика было услышать когда-нибудь Сказку про белого бычка. Многие годы пытал он каждого встречного-поперечного: «Ты не знаешь ли Сказку про белого бычка?» - всё тщетно! То есть, конечно же, все понимали смысл выражения, многие даже не к месту почему-то принимались читать детский стишок «Идёт бычок, качается»...

Сказку про белого бычка не знал никто.

И когда Фонарщик понял, что, пожалуй, нить жизни уже не на что больше наматывать, уже готовился отправиться туда, где стоял одной ногой уже больше восьмидесяти лет, так и не осуществив самой главной в своей жизни – потаённой детской мечты, произошло чудо.

Придя к гробовщику, снимать себе мерку на гроб, Фонарщик услышал от него Сказку про белого бычка.

Не очень высоко в горах, на колхозной животноводческой ферме жил Старый Бык. У него был просторный загон, огороженный прочными жердинами; очень древнее и красивое кольцо в носу, от которого вправо и влево тянулись прочные верёвки, привязанные хитроумными узлами к двум толстым кольям; вдоволь жрачки-жвачки и двести шестьдесят три первостатейные тёлки, которых ему можно и нужно было регулярно покрывать.

Жизнь удалась!

Светило ласковое солнышко, бока Старого Быка, облепленные мухами и слепнями, лоснились от жирного навоза, нескончаемая жвачка навевала сладкую дрёму... Завтра с утра, по графику предстояло оприходовать очередных тринадцать или семнадцать тёлок, среди которых, кажется, на сей раз будет и та, игривая, рыженькая, со стройными ножками и выменем пятого-шестого размера... Ну, та самая, у которой как-то по-особому модно потёрты рога и копыта.

Удалась, удалась жизнь – грех жаловаться...

- Эй дяденька! Дяденька-а-а-а, эй-эй! – настырно пробился сквозь сонное марево чей-то ломающийся голос. Старый Бык с сочным чмоком разлепил правый глаз. Рядом с загоном, нетерпеливо перебирая копытами, стоял молоденький, гладенький, весь какой-то неправдоподобно чистенький Белый Бычок.

- Чего орёшь – думать мне мешаешь? – раздражённо прочмокал Старый Бык.

- Дяденька, дяденька, вы-то мне и нужны, такой большой и мудрый! Вопрос у меня к вам. Важный!

- Ну, что там у тебя? Спрашивай, коль уж всё одно, отвлёк.

- А вот слышал я, дяденька, что есть где-то такая штука замечательная, «Счастье» называется! Да только не знает никто – где его, Счастье это, искать... Может, вам, дяденька, известно что об этом? – глаза у Белого Бычка были умные, приятно-карие, с поволокой. Смотрели на Старого Быка влажно, с пытливой мольбой.

- Сам-то я его не видел, поскольку не могу отлучиться и без присмотра оставить своё старинное кольцо, - Старый Бык, скалясь, важно помотал мордой, отчего кольцо в его носу звонко тренькнуло об левый верхний зуб – так что не обратить внимания на красоту и чеканность работы почётного кольца стало просто невозможно, - сам видать-не-видывал, но как до него добраться, мне дед сказывал.

- Дядечка, родненький, сам боженька мне тебя явил! Расскажи, будь ласка, как мне до Счастья добраться, будь так милосерден, - жалостно замычал Белый Бычок.

- Ладно уж, слушай. Ты пока ещё кольцом не обременён, так тебе сейчас, в аккурат, можно отправиться на поиски Счастья.

Значит, так. Пойдёшь на край села, где мельница стоит. Как выйдешь за околицу – увидишь тропинку. Вот её и держись. Петлять она будет, кружить, вихлять – не переживай, по ней рули. Не сворачивай ни в коем случае!

Если будет тропка разветвляться, выбирай ту, которая вверх забирает. Опять до развилки дойдёшь – снова иди по той, что в гору ведёт. Так, глядишь, и найдёшь своё Счастье.

Надо лишь помнить твёрдо – с тропинки не сходить и всё время вверх. Хоть чуточку, хоть незаметно почти – но всегда вверх.

- Ой, спасибочки, дядечка! Дай бог вам, за доброту вашу, всего того, что вам хочется, - радостно поблагодарил Белый Бычок и, не мешкая, потрусил к околице.

А чо мне хочется, чав-чмок-чав... Чо мне... чмок-чав-чав... боженька может такого... чмок-чмок... дать, чего у меня... чмок-чав... нетути? Чмок-чмок-чмок... – думал Старый Бык, мерно пережёвывая вечную свою жвачку, и отдаваясь потихоньку сладкой ленивой неге, - молодо-зелено... чав-чав... молодо-зелено... чмок... зелено-вкусно... вкусно... чав-чав... и рыженькая завтра мне предстоит... нормально... Уснул.

Белый Бычок, полный юношеского максимализма, радостных ожиданий и нерастраченной молодецкой удали, напевая себе под нос на какой-то легкомысленный мотивчик: «вверх всё время, ля-ля-ля... не сходить с тропинки, пру-лю-лю...», неуклонно приближался к Счастью.

Час он так к Счастью приближался, а за ним и второй... «вверх забирать – с тропинки не слезать!». День так он к Счастью продвигался... «вверх забирать – с тропинки не слезать!»... другой минул день... «вверх забирать – с тропинки не слезать!»... третий день уж к вечеру клонится...

Тропинка привела Белого Бычка к неширокой, но быстрой и полноводной речке. И оборвалась на берегу. А на другом берегу, Белый Бычок это ясно видел, тропинка продолжалась.

- ...вверх забирать – с тропинки не слезать, вверх забирать – с тропинки не слезать, - по инерции пропел Белый Бычок несколько куплетов своей бесконечной песни и замер. – Что делать? Как теперь вверх забирать – с тропы не сползать?...

Хорошее настроение куда-то улетучилось, перспективы уже не казались такими безоблачными. – Как быть? – на глаза, сквозь влажно-привлекательную их поволоку, как-то сами собой навернулись горючие слёзы.

Казалось бы, все надежды на скорую встречу со Счастьем истаяли. Жизнь рушилась! Но сквозь солёную мутную пелену Белый Бычок внезапно увидел нечто, от чего слёзы сами собой высохли! Посреди реки торчал камень, а через него, на манер примитивных детских качелей (я – вниз, ты – вверх; ты – вниз, я - вверх) перекинута доска. И, о чудо! Ближайший к Белому Бычку конец доски был в положении «я - вниз» и находился совсем рядом с берегом.

- Мне везёт, мне везёт! По-о-о-ока... Пусть только выдержит доска? – на всё тот же незатейливый мотивчик запел Белый Бычок, опасливо ставя правую переднюю ногу на край доски. Настроение стремительно улучшалось.

- Так… первый шаг сделан… теперь ставим вторую ногу... Не трещит? Кажется, нет. Ага... Так… теперь осторожненько ставим правую заднюю... Держит досочка? Держит! Де-е-е-ержит!!! Чёрт, только вот узенькая она какая-то, дощечка эта. Равновесие держать трудновато... Ничего… ничего… ничего… мы сейчас последнюю ножку на неё поставим, будет понадёжней. Ну, держит, что ли? Вполне! - разговаривая сам с собой, комментируя каждое своё движение, Белый Бычок весь взгромоздился, наконец, на край доски и осторожненько отправился в путь.

Идёт, бычок, качается... Но ведь идёт же! И даже мычит всё ту же свою вечную песенку: «вверх всё время, ля-ля-ля... не сходить с тропинки, пру-лю-лю...». А другой-то конец тропинки, на том берегу, уже совсем рядом! Трудно идти, опасно! Но ведь – всё время вперёд и вверх… Всё по-правильному.

Идёт, бычок, качается, вздыхает на ходу...

Доходит до середины доски, лежащей на камне, медленно перешагивает через камень, осторожно балансируя на доске, дальний конец которой плавно опускается в воду совсем близко к противоположному берегу.

- О-о-опс, доска кончается, сейчас я упаду! – дурачась вспомнил Белый Бычок слова из детской песенки. – А вот и не упаду, уже совсем близок другой берег!

Сердце Белого Бычка ликовало и пело восторженно: «вверх всё время, ля-ля-ля... не сходить с тропинки, пру-лю-лю... вверх всё время, ля-ля-ля»!

СТОП!!!

Неожиданно Белый Бычок замечает, что идёт-то он теперь вниз! Как же так получилось? Непорядок! «...вверх забирать – с тропинки не слезать...» - это святое!

Медленно-медленно, осторожно-осторожно Белый Бычок развернулся на доске, увидел, что теперь всё встало на свои места – «...вверх забирать – с тропинки не слезать». И тропинка впереди виднеется. Пошёл дальше.

Идёт, бычок, качается, вздыхает на ходу... – минует камень, продолжает - О-о-опс, доска кончается, сейчас я упаду!

СТОП!!! Непорядок! Разворачивается. Балансируя, приходит в равновесие. Несколько раз глубоко вздыхает. Успокаивается.

Продолжает путь. Доходит до: «...О-о-опс, доска кончается, сейчас я упаду!». СТОП – непорядок!!! Разворачивается... «...вверх забирать – с тропинки не слезать...» Всё верно! ...О-о-опс, доска кончается...

Непорядок.

Стоп.

Развернуться.

Теперь вверх? Вверх! Тропинка впереди видна? Натюрлих! На ходу вздыхаем? А что нам не вздыхать?... Кончается доска? Нет, вниз мы идти не будем, развернёмся осторожненько. Порядок? Порядок! Вперёд? Так точно! Вниз не пойдём? А на шиша нам вниз? Теперь вверх? Всё правильно!

* * *

Гробовщик всё продолжал бы и продолжал свою Сказку про Белого Бычка, но вдруг заметил, что Фонарщик плачет.

* * *

Когда Фонарщик учился в Университете, со странной предубеждённостью относился к непонятному предмету «История КПСС». Ну, это тот предмет, в котором говорилось, что «учение партии истинно, потому что оно верно». И прочие такие же откровения.

В частности, его заинтересовала Программа партии, принятая в 1960 году. В ней задачей-максимум для КПСС ставилось построение коммунизма во всём мире.

А Фонарщик, надо заметить, был диалектиком и даже – тайным гегельянцем. Поэтому предполагал, что красивая задача-максимум предполагает и какую-нибудь грязненькую задачу-минимум. Но, поскольку был трусоват, об этом никому не говорил.

И лишь много лет спустя понял, какова была в действительности эта ближайшая цель. Развалить Союз и построить капитализм в России. Чтобы партийным чиновникам на деньги партии жилось хорошо в открытую.

был когда-то юный билл. он окон не бил

В юном возрасте Фонарщика звали Билл. И маленький Билл часто залазил за кошкой на окошко. Оно было открыто, и когда кошка выходила на карниз, Билли, далеко высунувшись за ней из окна, мог разглядеть кусочек другой жизни, что скрывалась за забором с покосившимися воротами.

За это всегда бывал нещадно порот матерью. Била она Билла до синих соплей и приговаривала устало-убеждённо: «Не доведут тебя окна[5] до добра, Билли!»

И била и била. А фамилия у Билла уже тогда была Гейтс.

* * *

Фонарщик хотел быть свободным. Чтобы терять – нечего. И находить – негде.

Но всё время что-то такое находилось, что потом можно было потерять.

* * *

Притормозив на Джазовом перекрёстке, Фонарщик увидел, как столкнулись Луи Армстронг на «бьюике» и Козёл на саксе.

скучный быт службы быта

Фонарщик стригся в парикмахерской. Волос на нём было мало – разгуляться парикмахерше было негде, и поэтому она решила развеяться разговором.

- Волосы у тебя быстро растут? – спросила она Фонарщика почему-то на «ты», возможно, потому что он не заказал модельной стрижки. А сделал он это не из экономии, но лишь потому, что свято верил – не важно, что на голове, главное – что в голове.

- Быстро, - ответил Фонарщик, хотя по причине дурного настроения болтать с парикмахершей ему вовсе не хотелось.

- Это хорошо. – убеждённо сказала она и больно оцарапала шею Фонарщика безопасной бритвой. Настроения это не прибавило, поэтому процедил зло:

- Вам-то хорошо – чаще стригутся.

- Да нет, вовсе я не к тому! Быстро волосы растут – значит, человек здоровый, – закудахтала парикмахерша.

- Значит, самые здоровые – это свежие мертвецы, - сделал вывод Фонарщик, - у них, говорят, очень быстро волосы растут. – И замолчал, почти уже не обращая внимания на болтовню скучающей женщины.

- А ещё, по моим наблюдениям, все те, у кого мягкие волосы, обладают мягким характером. Так ведь? – но Фонарщик не ответил.

- Дура баба, дура, - твердил себе под нос Фонарщик, выходя из парикмахерской и растирая исцарапанную шею, - покажу я тебе свой мягкий характер!

Очень мягко перепилил прихваченной у дуры-парикмахерши безопасной бритвой горло первому встречному.

поучительная химия

Фонарщик был бутылкой газированной минеральной воды. Кичился до чрезвычайности месторождением и скважиной из которой появился. Очень гордился своей минерализацией, особенно – кальцием и магнием.

Сульфатов, пожалуй, было несколько маловато, но это вполне компенсировалось изрядными гидрокарбонатами, а тем более - хлоридами. И даже допустимый естественный осадок минеральных солей его не беспокоил.

Очень гордился Фонарщик своей минерализацией.

Поэтому презрительно шипел, когда ему сворачивали голову.

* * *

Фонарщик был книжной полкой и хранил в себе огромное количество самых всевозможных знаний. Хранил… хранил… хранил… хранил…

И думал об их пользе для людей. И ждал тех людей, которым эта польза нужна. Ждал… ждал… ждал… ждал…

круглый, - чаще всего, - дурак

Теннисным мячиком был Фонарщик. Заметим: не шариком для пинг-понга, но мячиком для лаун-тенниса. Ярко-жёлтый, упругий, мохнатый, скакал он туда-сюда через сетку. Право-лево, лево-право. Через сетку прыгал с превеликим удовольствием.

И все зрители, без исключения, с восторгом и неослабным вниманием следили за ним. Следили за тем, как он прыгает туда-сюда, лево-право. Тысячи человек, как заворожённые, исправно вертели головами - … туда-сюда…, …лево-право…, - не отрывали взора от Фонарщика.

Вообще-то, порой замечали и теннисные ракетки, которые хлёстко его посылали и теннисистов, которые за эти ракетки держались. Но так… мельком… мимоходом…

Ведь главным, бесспорно, был он, Фонарщик, – потому что от того, куда он попадёт, напрямую зависели судьбы всех этих – и ракеток, и теннисистов.

Именно поэтому так любовно охаживали теннисный мячик ракетки, всеми своими струнами стараясь как можно теснее к нему прижаться. И теннисисты взволнованно мяли его мохнатые жёлтые бока, перед каждой подачей проверяя  - так ли он упруг и прыгуч, не появилось ли у него, боже упаси, каких-либо неприятных черт, которые заставят его улететь за черту корта к чёрту на рога.

Так и скакал Фонарщик туда-сюда, право-лево - гордый, важный и плотно надутый от своей непрегрешимой значимости.

А потом Фонарщик, который был теннисным мячиком, внезапно испустил дух. Не то чтобы вовсе – так, чуть-чуть. Можно считать, пукнул слегка. Но не мог уже так славно скакать туда-сюда. И его понесли с корта.

- Постойте, как же так! Они же без меня просто пропадут! Кого будут охаживать ракетки? Кого – мять нервно теннисисты? За кем, наконец, будут с неослабевающим интересом следить зрители – право-лево, туда-сюда? – аморфно растекаясь от волнения, вопил Фонарщик.

- Незаменимых у нас нет, – ответил грубо-безразличный голос сверху.

* * *

- Теперь - о грустном, - с приличествующим этим словам выражением лица сказала ведущая теленовостей. Хотя перед этим был кислый экономический комментарий из Госдумы, репортаж из провинциальной детской больницы, сюжеты о распространении НАТО на восток, двух террористических актах и большой железнодорожной аварии.

Эти слова не сулили ничего хорошего на оставшиеся пятнадцать минут «Новостей». Фонарщик выключил телевизор.

* * *

Фонарщик был стулом. Не жидким, конечно, но всё равно – страшноватеньким. Без роду, без племени, хотя поговаривали злые языки, что дядюшка Гамбс имел какое-то отношение к его появлению. Но точно никто ничего о нём не знал.

Доподлинно было известно, что Фонарщик прихрамывал. Поэтому чаще всего его задвигали. Под стол. И редко его использовали. Как стул. Даже при том, что жидким он не был. Пожалуй, использовали Фонарщика даже настолько редко, что жидкий стул являлся к ним гораздо чаще.

А Фонарщик – реже. Не садились на него.

Ну не садились, и всё тут! А иначе, притеревшись бы к нему задом за почти век его жизни, непременно прознали бы, в конце-концов, что Ильф и Петров всех надули.

Сокровища Воробьяниновой тёщи до сих пор принадлежали Фонарщику. Потому что по-прежнему лежали в нём.

А Дворец культуры железнодорожников около Казанского вокзала в Москве был построен на деньги партии.

* * *

Фонарщик был зажигалкой «Зиппо». Гордился своими ковбойско-голливудскими корнями. По этой причине страшно переживал каждую осечку– всё-таки имя «Zippo» ко многому обязывало.

После двух осечек подряд Фонарщик отправился в мусоропровод. Тот проводил его в мусорный контейнер. В нём Фонарщика отвезли на помойку. Там и оставили.

Долгое путешествие заставило Фонарщика во многом взглянуть на себя по-иному. Отдалился он от бывших ближайших соседей - заклёпок «Levi’s», отбывших, по слухам, даже какое-то время в USA. Так же далеки теперь ему стали и дурацкие голливудско-ковбойские корни. Новая жизнь, новые соседи, иной взгляд на щелчки. Воистину – поворот колеса судьбы заставил совсем по-другому вертеться и колёсико «Zippo»…

Таким его и нашёл какой-то бомж, скрупулёзно просеивавший горы отходов в поисках хлеба насущного. Крутанул ребристое колёсико раз-другой… третий… Работает! Круглые сутки на свежем воздухе способствовали здоровому образу жизни, бомж не курил, - пришлось тащиться на базар, обменивать находки на дензнаки.

Продал Фонарщика бывшему инженеру. На вырученные деньги купил две бутылки водки и весь вечер был счастлив безмерно.

Бывший инженер, который теперь был официантом, на фуршете вовремя поднёс огоньку заезжей миллионерше из Атланты, и у них загорелось глубокое взаимное чувство. Даже поженились. Жили долго, счастливо и померли в один день.

Так Фонарщик, смирив гордыню, осчастливил двух человек. Одного на всю жизнь, другого – на вечер.

занимательная геометрия

Фонарщик знал, что всё развивается по параболе – то ли сначала вверх, потом – вниз, то ли наоборот, вниз – сначала, а вверх – уже потом. Свято этому верил и находил весьма разумным.

До той поры, пока по жизненной параболе не упал вниз, до самого дна. Ударился изрядно.

- Да ебал я все эти ваши параболы!!! – заорал возмущённо, - больно же!

И припечатал непечатными словами все параболы на свете.

Потом, правда, почти уже не матерился, веря теперь, что на любую параболу всегда найдётся гипербола. Такой вот гиперболический параболизм, как образ жизни российского интеллигента.

* * *

Фонарщик не был идеальным. И безгрешным не был. В нём было довольно много недостатков. И всего одно достоинство. Но – мужское.

Перевешивало, знаете ли.

забавная хронология

Фонарщику исполнилось четырнадцать лет. Умён был не по годам, и все думали даже, что ему шестнадцать или даже шестнадцать с половиной. А он полагал, что ему – десять. Поскольку из первых четырёх лет своей жизни абсолютно ничего не помнил.

* * *

Фонарщик был флагом. Сначала - двухцветным, потом, когда хворал, – одноцветным, а уж затем – трёхцветным, по-модному называясь триколором.

Всегда трепетал, когда ощущал свежий ветерок, особенно западный.

И очень расстраивался, когда его опускали.

* * *

Фонарщик слыл весьма острым на язычок и поэтому часто нечаянно царапал всяко-разные губы разно-всяких сексуальных партнёрш. Нечаянно, но отчаянно.

ох, и тяжела ты, шапка мономаха

Президентом страны был Фонарщик. И по долгу службы ему приходилось навешивать на груди подданных ордена и медали. Ему это не то, чтобы сильно нравилось – отвлекало от радения за Родину. Если речь, конечно, не шла о молодых бабёнках, эдаких кондовых - «кровь с молоком!».

Но таковых, к сожалению, попадалось чрезвычайно мало.

* * *

Ложился спать Фонарщик, по обыкновению, заполночь. Любил поработать в тишине, когда все уже спали.

Много курил. Пожалуй, даже слишком много.

- Всё, больше сегодня курить не буду! – поклялся сам себе. Посмотрел на часы. Они показывали 02:48.

- То есть, вчера, конечно, - поправил сам себя.

* * *

Фонарщик не был ни остроумным, ни тупоумным. Поскольку не знал – где находится ум, и на чём его затачивают.

Да и надо ли…

профессиональная  гордость

Фонарщик был сапожником. Неплохим. Не пил. Не то чтобы трезвенником себя держал или хворал чем бы то ни было – нет. Объяснял всё это просто и рассудительно:

- Мне, чтобы напиться как сапожнику, нужно выпить столько, что придётся в кабаке последние сапоги заложить. А какой же я сапожник – без сапог? – и добавил с нескрываемой профессиональной гордостью: - Без сапог я буду даже хуже башмачника.

* * *

- На этой неделе сразу в нескольких российских регионах начался отопительный сезон, - взволнованно и проникновенно вещал телевизионный диктор, - Президент России передал поздравления регионам.

- Тьфу ты! – в сердцах сплюнул Фонарщик и выключил телевизор.

АМУРная тригонометрия

Фонарщик был катетом. И угодил под социологический опрос. Его проводила какая-то вертлявая биссектриса с целью определения тангенса. Не консенсуса, к сожалению, а только тангенса.

Для этого нужно было определить отношение противолежащего катета, коим и был Фонарщик, - к прилежащему.

- Подумай сама, дурочка, - долго втолковывал Фонарщик глупой биссектрисе, - какое может быть у меня отношение после того, как к нему от меня ушла гипотенуза?! Он прилежащий! А я теперь так – обычный отрезок.

* * *

Фонарщик был собакой. Доброй и воспитанной. С почтением относился к папе-кобелю и маме-суке. С наслаждением кормился из рук хозяина. Потом самозабвенно и тщательно вылизывал ему руки.

* * *

Если Фонарщику доводилось прочесть новую книгу, он иногда с чувством давал ей высшую оценку: «это - аннальное произведение!»

Потому что обладал отменным литературным вкусом и легко предугадывал – что впоследствии занесут в анналы. Если изредка ошибался, долго потом поминал «анальных литературных критиков».

физика ИМЕНИ НЬЮТОНА

Фонарщик любил повторять себе и окружающим, что по-настоящему свободен.

- Свободен от чего, дурашка? – весело задавали ему вопрос те, кто знал, что свободным быть нельзя.

- Свободен в принятии решений, - чуть невпопад отвечал Фонарщик.

- Свободен для чего? – не унимались любопытные. Но на это не получали вразумительного ответа. Даже невпопад. Крыть Фонарщику, что называется, было нечем.

Много лет спустя, Фонарщику попалась на глаза брошюрка «Занимательная физика». Из неё он и узнал, что по-настоящему свободным бывает только свободное падение.

Вот тогда у него и нашёлся ответ на вопрос, который раньше приводил в замешательство – «для чего?».

- Свободен для падения.

Но… - свободного!

* * *

Ещё когда Фонарщик учился в школе, был в их классе мальчик по имени Альберт. Перебивался он еле-еле с двоек на тройки, учителя считали его туповатым и открыто предлагали Алику не вымучивать себе аттестат.

И педагогов, и одноклассников смешили абсурдные вопросы, которые он постоянно всем задавал. Впрочем, парнишка он был безобидный и все бы давно смирились с его присутствием, как сносят неизбежность летних комаров. Если бы не одно «но».

Появился у Альберта коронный вопросец, которым он поначалу всех смешил, а потом совершенно достал, задавая его снова и снова. «Что будет, если бежать со скоростью света?».

Терпение, в конце концов, лопнуло даже у директора:

- Глупый ты, и вопросы у тебя глупые. Лучше бы ты, Эйнштейн, оставил нашу школу. – И отчислил Альберта.

Только многие годы спустя Фонарщик понял, что весь разум человека располагается не просто в мозгу, но – между вопросом и ответом. И главный шаг к ответу – задать вопрос.

* * *

Фонарщик очень любил ходить в школу. И даже делать домашние задания любил. И даже контрольная работа почему-то доставляла ему удовольствие.

Вырос весьма обеспеченным и благополучным человеком. Но по-прежнему любил домашние задания и контрольную работу. Выполнял их с особым тщанием.

Потому что очень хорошо понимал, что от этого зависит его благосостояние и вообще жизнь. Ведь был он классным профессионалом.

Наёмным убийцей.

* * *

Наиважнейший принцип Фонарщика гласил: «Всегда быть самим собой».

Но быть самим собой получалось только с самим собой.

И то, ковыряя сам с собой в носу или почёсывая яйцо, ощущал странное беспокойство. Всё мерещились какие-то тени, хотя, возможно, это были просто культурные напластования на обезьяне.

* * *

Фонарщик болел тиком, причём, в очень тяжёлой форме. Звали его Романом, а дразнили: «Роман-тик». Потому что болел очень. Врачи совершенно с ним измучались.

- Так… тик… - недоумённо говорил очередной профессор. - Особенно всех поражала странная ритмичность тика – ровно 1800 раз в час. Сделать врачи ничего не могли.

Потом были какие-то другие специалисты, потом, когда все надежды на медицину, в том числе и платную, развеялись – разные бабки-гадалки. Тоже платные. Тоже тщетно.

Неожиданно выручил сосед дядя Яков, старый еврей, работник службы быта, а попросту – часовщик.

- Тик… - пробормотал он грассируя даже в этом слове, - так… Тик-так. Тик-так.

- Так ты же, Фонарщик, - часы! Тебе так «тик» и положено. И ровно столько «тиков» в час! Это значит, что ты – очень точные часы.

* * *

Когда Фонарщик видел силиконовые женские груди, чаще, конечно, по телевизору, он их почему-то называл «электрическими». Сам очень недоумевал – откуда вдруг у него возникло такое название, но объяснений никаких не находилось.

Пытался рассуждать логически:

- Мужчины боятся к силиконовым грудям прикасаться, так? - начинал решать загадку в очередной раз. – может быть, так же как к оголённому электрическому проводу – и отсюда странная аналогия?

- При чём здесь провода, - отвечал сам себе, - просто они боятся, чтобы не вытек силикон, или, к примеру, не хотят оцарапать руки об выпирающие углы имплантанта.

Загадка долго не находила своего разрешения, пока Фонарщик не увидел по телевизору старую миниатюру Жванецкого в исполнении автора.

«И чайник у нас электрический, и сами мы какие-то искусственные…»

о скромности

Фонарщик был очень скромным. И всегда называл себя небожителем. То есть, «не-божителем». Атеистом то есть. Потому что особых талантов, кроме убеждённого неверия в Бога, у него не было, а гордиться чем-то было надо.

А потом случайно узнал, что небожитель – это «небо-житель». Но привычка брала своё, и Фонарщик по-прежнему представлялся всем: «Здравствуйте, я – Фонарщик. Небожитель».

ошибка чехова

Когда Фонарщик здорово принимал на грудь, развлекался по-особенному. Брал карманный фонарик и бродил по ночным улицам, высвечивая самые тёмные уголки, повторяя хрестоматийное: «Люди, где вы?».

Но людей, в чеховском смысле вопроса, не видел. То ли их не было, то ли слишком темно было поздней ночью для маленького карманного фонарика, то ли зенки у Фонарщика были залиты под самую завязку – не понятно.

Заканчивалось всегда одним и тем же. Из темноты выныривала вдруг машина с мигающим синим фонарём и фигуры в сером, вылезшие из неё, добродушно отвечали: «Здесь мы, здесь…»

* * *

С детства Фонарщик хотел быть космонавтом. Сначала – хорошо учился в школе, потом – в Университете. Следил за здоровьем, делал гимнастику, правильно питался.

Покачивался иногда. Не в смысле алкоголя, а на тренажёрах. Чтобы иметь хорошую, спортивную фигуру и чтобы девушки на него оборачивались потом, когда он в космической форме с иголочки, со звездой Героя Советского Союза на груди, будет прогуливаться в городском парке.

Очень хотел быть космонавтом.

И поэтому даже на унитаз всегда совершал мягкую посадку.

из ничего - и будет ничего[6]

- Хочу есть, - подумал Фонарщик. Он задумался: «Как это славно бывает, когда и хочу, и есть. Хочу и есть. А когда хочу и нет – это плохо. Хочу и есть – хорошо, а хочу и нет – плохо. Но есть-то хочу! А нет есть ничего. А есть только «нет».

Ему бы пойти работать…

* * *

По природе своей Фонарщик был крайне недоверчив. И поэтому всё ему надо было видеть воочию и слышать воушию.

А если уши и очи бывали бессильны – стремился пощупать наощупь. Допустим, его всегда занимал вопрос – столь ли крепки груди у женщин-культуристок, как и другие мышцы, например, у мужчин-культуристов. Проверил.

На своё «наощупь» получил её «наотмашь».

Результат проверки был налицо.

Почти две недели, несмотря на примочки из бадяги.

* * *

Фонарщик очень обижался на Советскую власть. Казалось бы, чего обижаться – было и счастливое голоштанное детство, и бесплатная школа, и университет, где даже, наоборот, платили ему за то, что он хорошо учился.

Всё равно обижался.

До тех пор, покуда не пришли двое очень вежливых в одинаковых костюмах и не препроводили его туда, где всех обиженных собрали в одном месте.

Работа Фонарщику досталась хорошая – на разболтанной тележке возить от водокачки до кухни флягу с водой.

Потому что на обиженных воду возят. Тем более – если их вывели на чистую воду.

* * *

Олегу

Фонарщик шёл устраиваться на работу. Папки у него не было, поэтому заявление и автобиографию, чтобы не измять по дороге, сложил в старый номер журнала «Огонёк».

Потом, на всех собраниях, когда речь заходила про его участок, начальство с гордостью говорило: «Всё изменилось коренным образом, когда этот участок возглавил человек с душой, с огоньком». Хотя перемены заметны не были.

Потом на участке Фонарщика случился пожар. Выгорело всё дотла и говорить на собраниях про огонёк стало как-то… неуместно, что ли.

И хотя душа по-прежнему оставалась с Фонарщиком, а он – с душой, с работы его выперли.

* * *

Фонарщик открыл свежий номер журнала «Forbes» со списком самых богатых людей мира и привычно завистливо подумал про Билла Гейтса:

- А из нашего окна[7] – строчка первая видна… Зараза этот Гейтс, - так богат, что ни в какие ворота[8] не лезет! Видать, приворотное слово какое знает, воротила бизнеса хренов.

* * *

Фонарщик имел свой серьёзный бизнес. Очень много и напряжённо работал, но при этом слыл завзятым театралом. Балет любил. А оперу и драму – не очень. Вернее, драму и оперу не любил вовсе и не посещал никогда. А балет посещал часто и очень любил.

Во-первых, балет начинался в 19.00, а обычный, без балета, рабочий день у Фонарщика заканчивался в 21.00. Во-вторых, в балете не разговаривали и не пели, и это не мешало сну Фонарщика. А хорошая музыка – способствовала.

* * *

Фонарщик как-то раз прочёл про теорию «шести рукопожатий»[9], не поверил в неё и пошёл собственноручно развенчивать.

Ручкался-ручкался со всеми, кто ни попадя, ручкался-ручкался…

Пока не заболел дизентерией.

Потому что руки надо мыть, а для выстраивания милгрэмовских цепочек – сначала думать, а не жать руки каждому встречному-поперечному.

* * *

Как-то раз пошёл Фонарщик в ночной клуб, хотя не очень их любил, потому что был невоздержан. Там встретил Хулио Иглесиаса, который отмечал женитьбу своего сына на русской теннисистке.

Махнули раз-другой. Махнули пятый-шестой.

- Вот скажи мне, Хулио, зачем ты хорошего парня этой… теннес-с-сиське отдал? Она же в журналах нехороших снималась. Да и вообще она снималась. Зачем, Хулио? – между дринками и прозитами пытал Фонарщик Иглесиаса.

Тот лопотал что-то по-своему, по-испански и иногда принимался петь. А Фонарщик не унимался.

Иглесиас, видя, что Фонарщику неймётся, в конце концов, дал ему в морду. Набежали менты, больно скрутили Фонарщика и поволокли к выходу, поскольку воронок куковал на улице, ведь в ночной клуб он никак не пролазил.

Вяло сопротивляясь, Фонарщик всё пытался через подмышку, так как руки у него были круто заломлены вверх, посмотреть назад, на счастливого свёкра и орал:

- А Хулио? А Хулио?... А хули он? – его продолжали тащить, приговаривая ласково: «повыражайся ещё!».

- Ах, Хулио, ты Хулио!... А ещё – Иглесиас… - пробормотал Фонарщик, когда его больно, но не со зла, а потому что поза его была слишком объёмистой и раскорячистой, приложили головой об дверной косяк.

* * *

Фонарщик очень следил за своим здоровьем, потому что хотел долго жить и умереть в один день. И, в общем и целом – здоровьем своим был доволен. Робкое беспокойство у него вызывало лишь состояние психики.

- Часом, не дежавю ли у меня? – с тревогой думал он, когда разглядывал альбом со старыми фотографиями.

Errare humanum est[10]

Хотя Фонарщик очень любил Шекспира, но, когда пришла пора жениться, женился не на нём. Во-первых, потому что был правильной ориентации, а во-вторых, потому что Шекспир давно уже помер.

Но перед смертью успел много чего умного написать , очень правильное, на взгляд Фонарщика, замечание: «Она меня за муки полюбила».

- Эге, - подумал Фонарщик, - теперь-то я знаю, как мне правильно подобрать любящую жену.

Отныне, знакомясь с какой-нибудь тётенькой или даже барышней, он назначал ей первое свидание в городском парке и сразу после первого робкого поцелуя, методично её избивал. Потом вдумчиво глядел в полные ужаса глаза, отыскивая там любовь, которая должна была возникнуть сразу после мук.

Не находил. Знакомился со следующей.

Верёвочка перестала виться на седьмой претендентке. По странному совпадению, суд определил Фонарщику семь лет общего режима.

За образованность и начитанность, а также за любовь к Шекспиру (не в смысле ориентации), Фонарщика в колонии назначили библиотекарем. И у него теперь было много времени, чтобы внимательно изучать немеркнущие шедевры Шекспира.

Изучал-изучал – и сделал неожиданное открытие, крайне его взволновавшее. Негр-то, оказывается, сказал: «Она меня за муки полюбила, а я её за состраданье к ним[11]»! Это в корне противоречило его прошлым подходам к поиску невесты, но было уже поздно.

Оставалось только блюсти примерное поведение и нерегулярно переписываться с какой-то тётенькой, которая тоже любила Шекспира. С ориентацией, судя по всему, у неё, так же как и у Фонарщика, было всё в порядке. И, судя по всему, - с верным толкованием великого англичанина тоже было всё в норме.

Поэтому, откинувшись досрочно, Фонарщик поехал к ней. Бабёнка, на удивление, оказалась справной. В своём двухэтажном коттеджике носилась по хозяйственным делам с неутомимостью электрического веника, и Фонарщик сразу ощутил в себе любовь к ней за сострадание к его мукам.

Поженились. Жили долго и счастливо в своём коттеджике, и умерли в один день. Во вторник.

Только Фонарщик – на двадцать девять лет раньше. Потому что от книжной пыли в лагерной библиотеке он приобрёл чахотку, которая и скосила его за восемь месяцев и двенадцать дней вольной и счастливой жизни.

«Книжки читать вредно» - было написано на могиле Фонарщика.

талия[12]

Фонарщик изредка покачивался и поэтому не расплывался с возрастом. Тренажёры были простенькие, но позволяли держать себя в форме. Это было тем более кстати, что, в связи со смутными временами, форму меняли крайне не нерегулярно, а советский офицер, - как полагал Фонарщик, - не должен выглядеть смешно в форме.

Как-то в гарнизонном Доме офицеров, где давали комедию Мольера «Тартюф», прогуливаясь в антракте по фойе, Фонарщик встретил свою прошлую подружку. Наяду юных заполошных дней.

Тогда, в младые годы, она была порхающим игривым созданием с осиной талией. Теперешний её вульгарный хохот надтреснутым спито-прокуренным баском мог сойти за игривость только после бутылки водки без закуски (а если, не дай бог, с закуской – то не меньше, чем после литра).

Насчёт порхать – сказать было трудно, но что пахать на ней было в пору, тут к гадалке не ходи. Неясно только, как её запрягать, поскольку талия отсутствовала, и даже наоборот – бывшее её место было самым широким в обхвате.

- Действительно, комедия, - глядя на эту талию, вспомнил греческую мифологию Фонарщик. – Но грустно-то как…

поучительная арифметика

Когда Фонарщик был первоклассником, его первая учительница, любовно охаживая его тощий задок тщательно вымоченными в хорошо подсоленной водице розгами, частенько повторяла ему ласково:

- Ты должен назубок выучить эти формулы, Михаил. Назубок! Выучить формулы! – делала передышку для восстановления дыхания - своего, естественно, и продолжала с энтузиазмом – Формулы! Наизусть! Формулы-формулы-формулы!!!

Фамилия Михаэля была Шумахер. И послал он в последствии все училкины формулы на хер. Потому что у него была одна, но своя. Формула-1.

эх, зимушка, ты, РУССКАЯ ЗИМА…

В четверть четвёртого четверга Фонарщик проснулся с жутчайшего похмелья.

“Или - в пятнадцать пятнадцать пятницы?” - подумалось вяло.

Не поймёшь - мрак же кромешный за окном! Зима как-никак...

Моя жизнь в искусстве

Фонарщик был стержнем от шариковой ручки. Вернее, сначала – «для», а потом уже – «от». И при рождении бабка-повитуха нагадала ему страшную судьбу – доведётся, мол, истечь Фонарщику кровью среди белой пустыни. Да не по своей воле, а от злой руки безжалостной Руки.

Бабка ещё что-то вещала про рок, и пророк, надо сказать, получился из неё отменный. Не обманула, словом.

Злая Рука писала роман. И, слава богу, подхватила Фонарщика уже ближе к окончанию романа иначе истёк бы он кровью, конца романа не увидев.

А так – застал конец перед самым своим концом. И успел ещё услышать разноголосый хор славословов: «Ах, какой роман замечательный! Такой полнокровный! Словно написан сердцем!»

- Да, - гордо подумал Фонарщик, - в этот роман я излил всю свою кровь. Без остатка.

 

И УМЕР СЧАСТЛИВЫМ

 

Сергей Харченко



[1] помни о смерти (лат.)

[2] греч.: dêmos – народ; и krátos - власть

[3] англ.; читается: «Челси»

[4] - А что, паны? - сказал Тарас, перекликнувшись с куренными. - Есть еще порох в пороховницах? Не ослабела ли козацкая сила? Не гнутся ли козаки? Н. В. Гоголь, «Тарас Бульба»

[5] окна (рус.) - windows

[6] У. Шекспир «Король Лир»

[7] windows (англ.) – окна

[8] gates (англ.) – ворота; произносится «гейтс». И Гейтс произносится «гейтс»

[9] В 1967 г. С. Милгрэм из Гарвардского университета предположил, что между двумя людьми земного шара можно выстроить цепочку знакомств («рукопожатий») и её длина не будет больше шести. Земля очень мала…

[10] человеку свойственно ошибаться (лат.)

[11] У. Шекспир, «Отелло, венецианский мавр», действ. 1,3

[12] В греческой мифологии – одна из девяти муз, покровительница комедии, в образной речи – комедия. В греч. мифологии - одна из девяти муз, покровительница комедии; в образной речи - комедия

наверх